О`Санчес - Хвак

– Ты это… Может, покушать хочешь? Кабанятины, там, ящерок?

– Ну… я не знаю…

Хвак, видя, что красавица Вишенка вроде как клюет на его предложения, хотя все еще колеблется, поднажал, но бережно, предельно вежливо, чтобы не спугнуть:

– А чего тут не знать? И плясать, и работать – силы-то на все надобны. А без еды – какая сила? – туда-сюда, шик-мык – она вся и вышла! Так что?

– Ох, мужчинам только того и надо, чтобы властью попользоваться над беззащитными женщинами!.. Ну, если ты настаиваешь…

Обрадованный Хвак, конечно же, настоял… Правда, Вишенка отказалась от грубой кабанятины, в пользу более изысканных кушаний, даже хлеба запросила другого… Но Хвак уже решился: раз уж возникли у него дерзкие помыслы – их нужно воплощать. Просто нужно и дальше действовать столь же осторожно и хитро, ничем себя не выдавая будущей добыче, самой восхитительной изо всех возможных радостей, включая даже сон, пищу и вино…

Подбежал Грибок и чуть было не испортил все дело, дуралей, громогласно сообщив ему, в присутствии хохочущей Вишенки, что комната готова и постель накрыта… Но Хвак не растерялся, буркнул в ответ что-то невнятное, а сам повел Вишенку в следующий танец, чтобы отвлечь ее от ненужных размышлений – де, мол, почему и для кого кровать разобрана… А кроме того, Вишенка по секрету попросила у него помощи и позволения: после танцев посидеть, отдохнуть где-нибудь в тишине, хотя бы у него в комнате… Дескать, «она самую чуточку отдохнет, тихохонько-тихохонько, словно малая птерушка…» А Хваку только того и не хватало, чтобы продолжить наступление! И он немедленно согласился, и тотчас, не отвлекаясь на танец, повел бы Вишеку к себе, но она решила еще немножко побыть среди людей, потанцевать, с ним, с Хваком, по душам поговорить, отдавая должное кушаньям: отщипывая по кусочку, отпивая по глоточку…

– … ты правда не слышал? «Гнев богини» называется! Я однажды попробовала, причем не кубок, не чарку – самым кончиком языка лизнула!.. Чуть не умерла от этого огня! А сильные смелые мужчины пьют – и хоть бы что! Я как тебя увидела, так сразу подумала: вот он, богатырь из богатырей, сударь из сударей, породистый и жаркий, исполненный изящества и мощи! Вот кто может ведро «гнева богини» выхлестать, с ледяною улыбкой в надменном лице, и даже не поморщиться! Как же ты так не слышал, славный мой рыцарь? Вишенка вытянула повыше недлинную шейку и звонко выкрикнула, белой ручкой взмахнув:

– Грибок! Вот скажи, любезный, ты-то хоть знаешь про такой напиток: «Гнев богини»?

Подбежавший служка осклабился во весь щербатый рот и подтвердил кивком, что – да, слыхивал, более того, знаком не понаслышке:

– Уж это да! У нас его две бочки полнехоньки стоят, свежевыгнанного, на ледничке остуженного, от одного запаха сам кузнечный бог Чимборо провалится без памяти в вечное блаженство! На всем белом свете ничего крепче нет! Прикажете принести?

– Чарку. Одну. Сколько это будет стоить?

– Полумедяк.

– Ах, нет! Любезнейший Грибок! Даже и не вздумай брать деньги от господина Хвака! Вот тебе полумедяк, я сама хочу угостить своего друга!

И верно: полумедяк проворно шмыгнул из пухленькой ладошки Вишенки в руку трактирного служки Грибка и исчез вместе с ним в трактирных недрах. Несколько мгновений спустя, Грибок вернулся, неся на медном подносе узкую роговую чарку в медной же оправе.

– Вот, пожалуйте принять, дорогие гости! Первой выгонки напиточек, почитай – сливки!

Хвак с любопытством принял чарку в толстые пальцы и едва не выронил – запотевшая от холода, скользкая.

– Послушай, милый Хвак! Что-то мне тревожно… Я ведь такая трусиха, а «гнев богини» крепок! Может, откажемся? Мне и денег не жалко. Есть ведь имперское, и шипучего еще осталось… на глоточек…

Но Хвак уже все решил про себя: он еще в деревне слышал рассказы про волшебные свойства подобного напитка, хотя самому и не доводилось пробовать, он своими глазами видел, здесь, в этом же трактире, да и ранее доводилось – как люди заказывали особой крепости напитки и выпивали их, охая, крякая, хохоча и кашляя. Падать – падали, и под стол, и с лошади, а умереть – никто вроде не помер.

Сильный полузнакомый запах щекотнул ноздри, захотелось чихнуть. Чарка была гораздо меньше кубка, а паче того – кружки, поэтому Хвак опорожнил ее в два умеренных глотка. Первое впечатление – словно горящую пчелу проглотил: ужалило в язык, в небо и разлилось огнем в горло и ниже…

– Выдохни, выдохни же!..

– Чего? – Хвак не сразу понял, что от него хотела Вишенка, переспросил и, тем самым, выдохнул из себя пары напиточного волшебства. Сразу же стало легче дышать, а в голову и в сердце двумя мощными, но ласковыми потоками ударило тепло. Похожее на то, какое идет от еды и вина, только ярче, мощнее…

– Это… Вкусно!

Вишенка изумленно захлопала в ладоши:

– Ужас! Восхитительно! Ты… правда никогда не пробовал сего напитка?

– Я? Не-е… Грибок! Ну-ка, еще такую же чарку! Чего смотришь? А… держи полумедяк!

Вторая чарка вошла в желудок еще быстрее первой, разве что во рту жжения поубавилось… Выпил – выдохнул. Зато веселья и радости прихлынуло – большущей волной! Ух, хорошо! И до этого все было замечательно, а теперь Хвак твердо понимал, что трактир сей – самое лучшее место на свете, именно что рай земной, как правильно сказал этот… как его…

– Ешь, пей, Вишенка, а я того… сейчас на двор схожу и вернусь, я быстро.

Звезды высыпали на небо яркими сочными гроздьями, остро пахло из тьмы ящерным навозом и свежей зеленью листвы и трав, ночь ласково колыхалась вокруг трактирного двора, а вместе с нею луна и звезды.

– Жить, – подумал Хвак, – жить и дышать, и улыбаться, как вот эта луна… Зная, что тебе рады, что тебя ждут в плясках и за накрытым столом… И крыша над головой, и огонь в очаге, и музыка играет… Вот что такое счастье!..

Трактирный зал встретил вернувшегося Хвака музыкой, пьяными криками, чадом подгоревшего мяса – но и это все было в радость, отнюдь не в досаду… Что там такое?..

Хвак от входной двери уже рассмотрел, что возле их с Вишенкой стола творится какое-то неладное действо: здоровенный рыжебородый ратник схватил за шиворот Вишенку и орет на нее… А она… вроде как на него… Это она так визжит… Неужели у Вишенки может быть такой резкий голос… Как он посмел!

– Чего надо, а? Ну-ка, отпустил девушку!

Верзила оборотил в сторону подошедшего Хвака рыжую бородищу – бороде пришлось чуточку задраться, ибо Хвак был ростом заметно выше ратника – и заорал теперь уже на него, на Хвака:

– А ты-то кто такой, в чужие дела соваться? Сало некопченое, тургунья куча! Ну-ка, брысь отсюда!

Верзила потянулся правой рукой к Хваковой рубашке… а может, к горлу… Но стоять вполоборота ему показалось неудобно и он развернулся к Хваку грудью в грудь. Ратник для своего удобства даже шуйцу расцепил, выпустил из нее кружева Вишенкиного воротника… Глаза у ратника большие, круглые, кровью налитые, сам он тоже весь из себя крупный, гладкий, по макушку налит молодостью и силой… На быка похож! Да, Хваку он почему-то показался похожим на пахотного быка, у него в прежней жизни был такой, тоже с норовом, тоже окраса рыжего… Хвак не долго думая сжал руку в кулак – и вполсилы – сверху вниз, ратнику между рог… То есть, конечно, рогов у того не было, но повел он себя точь-в-точь как усмиряемый бык на пашне: головой мотнул и лег без памяти рылом в землю. Здесь тоже пол земляной, только вместо травы истоптанными камышинами устлан… Набежали еще двое с кинжалами в руках – видать, собутыльники поверженного ратника; у них свирепость в глазах кипит, а Хваку почему-то смешно до икоты и совсем-совсем не яростно: он просто выставил вперед руки, а руки-то длинные, а эти двое своими мордами на кулаки и наскочили, и туда же упали, на землю, в камышовый сор. Единственное плохо показалось Хваку – очень уж пронзительное верещание у Вишенки, лицо и наряды у нее куда как более красивы… Посмотрел Хвак на ратника лежачего, а у того изо рта язык высунулся, розовый, весь в слюнях – ну точно рыжий бык, Хвак даже имя его вспомнил: Бодай! Как захохочет Хвак во всю грудь, руки сами взмахнулись… Тут как раз любопытные подошли, ссорою развлечься, полюбоваться не вмешиваясь – одному совершенно случайно оплеуха от Хвака досталась – тоже уже лежит! И главное дело – он ведь ничего такого не хотел, просто покачнулся смеясь, равновесие потерял, а рука-то слепая, не видит, куда машет…